Зажат в глухую клеть, где правит плоть одна,
И духу этот плен познать дано до дна.
Тебя любя, сквозь боль, не в силах я вместить:
Зачем любви Твоей - бедою приходить?

И снова душит жар, сдаёт усталый ум,
И рвётся стон: «Избавь!» - из плена тяжких дум.
Но вдруг смолкаю я. Без этих жгучих мук
Моё «люблю» Тебе - пустой, бесплотный звук?

Но эту боль и гнёт кладёт Твоя рука.
Любимая ладонь безжалостно тяжка.
И ум мой сокрушён, и мыслей не собрать:
Как Ты, любя, разишь, - я не могу принять.

А может, мой укор - от неуменья зреть,
Что верность только здесь и учится терпеть?
Моё «люблю» в тени не понесло труда,
Твоей любви не вняв, зовёт её: «Беда»...

Всё то, чего лишён - Ты отнял, просто взял.
А всё, что нынче есть, Ты Сам когда-то дал.
Одной рукой болезнь Ты в эту грудь послал,
Другой?.. Нет: той же, той! - в страданье утешал.

Как в лихорадке сын, не размыкая глаз,
Ладонь отца узнав, стихает всякий раз, -
Я смысла не постиг, не видел и лица,
Но сердцем узнаю саму ладонь Отца.

Отдёрнуться, спастись, бежать скорее прочь -
Вся плоть моя кричит, не в силах превозмочь.
Но как теперь свою из пламени отнять,
Когда её Твоя накрыла, чтоб обнять?..

Я лишь одно заметил: не стучался
За столько лет ко мне никто из них;
Ни голосом, ни знаком не пытался
Переманить меня в ряды своих.

Возможно, звать к себе - не их манера,
И подлинное - то, что не кричит?
Мой тоже не кричал (на то и вера):
Он подошёл однажды - и стучит.

Всё это не в укор и не для спора -
Я ничего не думаю решить.
Но в тишине вселенского простора
Один негромкий стук даёт мне жить.

Мы ЭТИМ были. Тяжестью ветвей.
Иссушенной корой. Глухой землёю...
Живым дыханьем первобытных дней,
Сокрытым здесь, под толщей вековою.

Сквозь тихий скрип, наитием ведом,
Ты помнишь этот вход, укрытый тьмою.
А может, нет? И древний бурелом
Всегда стоял нетронутой стеною?

Рванёшься внутрь - и оборвётся шаг.
Нутро не вспомнит древнего движенья.
Ты чуешь вход сквозь непроглядный мрак,
Не находя в себе же продолженья.

Мы ЭТИМ были... МЫ ЖЕ ЭТИМ БЫЛИ!
И тянет внутрь. И ты уверен: здесь -
Незримый вход. Но под покровом пыли
Стоит сплошной, непроходимый лес.

Он только лес. Сплетение ветвей.
Глухая тьма под мёртвою листвою.
Но этот зов, что языка древней,
Невытравим. И вход перед тобою:

Там, где времён стирается черта,
Где не найти ни троп, ни поворота,
Сквозь пыль ветвей проступит темнота -
Забытые, заросшие ворота...

Где Твой ответ? В каком искать пределе?
Стучусь - и эхо слышится живым...
Ты подал знак? Иль я на самом деле
Свой стук считаю откликом Твоим?

Пришла удача - Ты ль ведёшь рукою?
А может, так сложилось, без Тебя?
И беды - крест, подаренный Тобою,
Иль слабость так оправдываю я?

Держусь за свет - и жертвую покоем,
Стараясь грань незримую хранить...
Что, если Там - добро и грех - пустое,
И некому нас, разных, различить?

Я чист душой - иль чистоту придумал?
Свята ли цель - иль я её святил?
И этот поиск - искренний, безумный -
Лишь дань богам, что сам я сотворил?

Ответь - не для ума, для подтвержденья,
Чтоб не гадать, а знать, кому служу.
Тогда и смерть - не крах, а возвращенье,
И жизнь - лишь путь, которым восхожу.

Одно я знаю: всё, что здесь, - истлеет,
Дома, дела, награды, имена...
А то, что от Тебя, - преодолеет
Забвение, и смерть, и времена.

Но если нет Тебя - что Там, за дверью?
Глухой тупик земного бытия?
Тогда чему я эту жизнь доверю?
Что устоит, всё смертное пройдя?