Там, где времён стирается черта,
Где не найти ни троп, ни поворота,
Сквозь пыль ветвей проступит темнота -
Забытые, заросшие ворота.
Шершавый ствол. Рассохшаяся тишь.
Глухой узор в давно осевшей пыли.
Прижмёшь ладонь - и намертво стоишь,
И узнаёшь: мы тоже этим были.
Зачем тянуть года, когда за ними -
Ни смысла, ни суда, ни бытия?
А если - Ты, то дни неотменимы:
Их мера - не моя, она - Твоя.
Но верить не из детского ученья,
Не выдумкой, спасающей от тьмы, -
Мне нужен отклик, жажду извещенья:
Чтоб знать, а не надеяться взаймы.
В небе чёрном, бархатном, глубоком,
Где молчанье властвует одно,
Звёздочка мерцает одиноко,
Маленькое светлое зерно.
Может, это девочка-малышка,
В платьице из лунного луча...
А внизу - уснувшие домишки,
Где погасла каждая свеча?
Может, ты устала от скитаний,
Ждёшь родного света в тишине,
Потеряв средь бездны расстояний
Друга в беспросветной глубине?
Может прежде, давнею порою,
По Вселенной плыли вы вдвоём;
Но беда, нежданною грозою,
Разметала вас своим огнём...
Оттого ли зов твой безответно
Тонет в бездне холода и сна,
А твой лучик вздрагивает бледно,
Словно во Вселенной ты одна?
Но в потёмках, что легли меж вами,
Верь, он ловит твой далёкий знак,
И уже незримыми лучами
Тянется к тебе сквозь этот мрак.
И пускай не сразу отзовётся
В тишине далёкой и чужой -
Ты свети, и пусть твой луч прольётся
Над уснувшей, тёмною землёй.
И пока ты в небе ищешь друга,
Свет укажет на земле приют:
Может, те, кого накрыла вьюга,
По лучу спасение найдут...
Сколько в небе звёзд - не видно края,
Океан мерцающих огней!
Но вас держит ниточка живая -
Знай, случится: он придёт по ней.
И однажды, в тихий час свиданья,
Растворится космос ледяной,
Два огня, забыв про расстоянья,
Вновь сольются звёздочкой одной. 
Живой инструмент никогда не играет просто ноты. В руках музыканта он говорит - целыми фразами, со своими неповторимыми интонациями, с трепетом и паузами. Звук течёт, меняет характер, наливается силой и затихает...
Но когда ты создаёшь музыку на компьютере, перед тобой поначалу - лишь холодные, идеально ровные звуковые блоки. Они не умеют дышать.
И первое, что нужно сделать - подобрать им голоса. Скрипок в библиотеке могут быть десятки: одна звонкая и нетерпеливая, другая матовая, с лёгкой хрипотцой, третья - совсем юная, ещё не уверенная в себе. Я терпеливо вслушиваюсь в них, пока не найдётся та самая, чей голос передаст нужное настроение. Это долгие часы в наушниках без единого движения, когда начинает казаться, что работа встала на месте.
А дальше начинается самое кропотливое - вдохнуть в эти голоса жизнь. Шаг за шагом я выстраиваю каждую секунду музыки, неуловимо меняя громкость, окраску, глубину - всё то, что заставляет партию пульсировать. Один инструмент мягко отступает в тень, чтобы дать высказаться другому, а затем они вместе осторожно набирают мощь, подводя слушателя к кульминации. Из тысяч таких крошечных штрихов и рождается чудо - музыка начинает дышать сама.
Именно так, в долгой тишине и поисках, задышала и эта инструментальная аранжировка песни иеромонаха Романа «Раскрою я Псалтырь святую».
Я изнемог и просил хотя бы каплю, но настал день, который Он знает, и Бог дал мне море. А я, не спросившись, зачерпнул и принёс - чтобы и другие послушали то, что я слышал. Ещё одна фортепианная аранжировка - песни того же автора, что и «Пел слепой». Нёс её к Пасхе, но увлёкся так, что проспал Пасху.
Не влюбляйся! Не смей! Не влюбляйся! Я жму предательской рукой на кнопку Play и проваливаюсь... Почти год держался, занимался чем угодно, только не музыкой: писал код, потом статью, потом снова код, читал что-то... Год насилия над собой - душа высохла как пыльная земля. В голове звучали неодобрительные голоса: «Ошибки», «Не твоё», «Не современно», «Не качает», и я, правда, старался забыть, выбросить её из головы. И уже поверил, почти поверил этим голосам...
Да, она может быть, не очень. Да, не современно. Да, и гармония, и ритм... мелодия совсем не шедевр... Но вдруг словно почва из-под ног - и так хочется ещё раз - ещё хотя бы вполуха... Рука, чуть дрогнув, тянется к кнопке Play, замирает на долю секунды: «Не начинай!» - и вот я уже куда-то проваливаюсь. И среди образов и чувств, захвативших меня, где-то вдалеке глохнут старые голоса... Да, она несовершенна. Да, да, да! Но она... она ведь... моя.
Бывает состояние, когда слова излишни. Есть только ритм - строгий, как старый уклад. И надежда - простая, как два аккорда.
Иногда кажется: чтобы сказать о важном, нужно говорить сложно. Использовать тысячи слов, сотни нот. Но я нашел эту запись в архивах, слушаю и думаю: как странно работает память. Я слышу здесь не ноты, не фагот или клавесин. Я слышу тот день и то чувство, когда тяжесть вдруг сменилась покоем. Без драмы, без надрыва. Тьма не борется со светом, просто уступает ему место. Медленно. Неизбежно. 
Я сказал: «Здесь мы растворимся, а у нас есть плот. Кто со мной?» Но никто не пошёл: на корабле было тепло и людно, и все уверили себя, что движутся. И когда я остался один, а корабль уплыл и пение стихло - тогда я осмотрелся. И увидел, что я не на плоту посреди океана, а на плоту посреди болота. Не я единственный, кто погибнет, а я единственный, кто получил шанс выжить. И не корабль уплыл - это я отошёл от корабля. А тот продолжил гнить в стороне.
