Он не давал мне наставлений
И мудрецом нигде не слыл.
Вдали от громких рассуждений
Свой скромный век спокойно жил.
Но стоило обжечься лично
О тех, кто назван мудрецом,
Кого цитируют привычно,
Считая верным образцом, -
Я вспомнил брошенное сухо,
Расслышанное лишь теперь,
Как отрезвление для духа:
«Кого все чтут - тому не верь».
Так, завтра снова встреча по проекту. Надо добить юридическую обвязку: ответы по 152-ФЗ висят, пороги по активам не согласованы. Опять будем спорить, почему движок при блокировке счёта выдаёт зелёный. Снова начнётся. Снова по кругу. Да пошло оно всё! А нет, не пошло... Оно нужно, чтобы мне есть и кормить семью. И чтобы вся эта махина просто ехала дальше.
Побыть бы в тишине. Без мыслей, без... Вот, снова уведомление. «Сделай форму заметнее, кнопки раскрась»... Да, я сделаю. И ещё поликлиника: надо глянуть анализы, записаться на какой-нибудь день...
Ты уже почти забыл ту тайну, которую знал один. Что когда-то давно в глубине был источник, и ты спускался к нему и пил. Там было легко. Были миры... Кажется... И помнишь имена - сам их давал, - помнишь смех, но за ним больше нет лиц, и внутри не откликается. Я там... К чему-то... что-то... хотел... Но нет, пусто. Только тишина и этот нескончаемый шум снаружи.
Будто мотор заглох. Послушать музыку? Уже нет того волшебства. Да и оно не положено взрослым. Порисовать? Рука словно чужая. Написать рассказ? Да их тысячи! Что... Что я должен сделать?.. Ну давай! Заводись!
«Вам нужно менеджеру доктора звонить», -
Щебечет алгоритм из проводов.
Какая прелесть! Как не оценить
Всю детскую наивность этих слов?
В её стерильно правильном раю
У каждого свой личный терапевт,
А здесь - поток, где исповедь твою
Штампуют в обезличенный рецепт.
Шестьдесят шагов -
к цели.
Пролететь бы уж -
поскорее:
Год - на это, год - на то,
Год - поди пойми на что,
Горстью, пачкой, как в лото -
Не считает их никто!
Никак не научусь разбирать, хороша моя музыка или плоха. Слушаешь в одном настроении - и словно цветы распускаются: такой она кажется складной, что впору завершать работу. Слушаешь в другом - беспокойно, ничего не нравится, хочется выбросить и не сочинять больше вовсе. Тогда откладываешь: пусть полежит, может, время само решит это недоумение? Но проходит полгода, проходит год - а недоумение остаётся: слушая, ощущаешь всё то же, каждый раз случайное. И публиковать страшно - знаешь: стоит отпустить, как тут же обнажатся все её недостатки.
Раньше корабль приплывал по ночам на крышу -
на огонёк:
в лампе фонарной я жил - в стеклянной нише -
как мотылёк.
Но повзрослел, чертежи и законы усвоил:
знаю про вес.
Знаю и то, чего этот вес мне стоил:
стоил небес.
Что ты дозволил - я вменяю в грех.
Что я дозволил - гибель для другого.
Своя скрижаль и правда есть у всех.
Но где закон? Где общая основа?
- Так что же грех? - Что душу убивает.
- Проверим? - Что ж, ломай, пока цела.
Но как душа убитая узнает,
Что согрешила, - если умерла?
Безмолвно древо спит, роняя спелый плод,
Не ведая минут, не числя груз невзгод.
Так в теле зреет хворь, врастая до костей,
Лекарство глушит боль, не сокращая дней.
Но я не древо, нет! Я разумом томим,
Веду жестокий счёт страданиям моим.
Я знаю: завтра ждёт всё тот же душный зной,
И пытка «знать вперёд» страшней, чем жар земной.
Что цепью гор стояло пред очами,
Порогом стало под стопой моей;
Что я со дна вылавливал годами,
Лежало после у моих дверей.
Боюсь: когда в последний раз шагну я
И мгла спадёт, как чешуя, с очей,
Всё, что изрёк я, истины взыскуя,
Окажется лишь лепетом детей...
Свидетель умирает - и не скажет,
Кого он встретил, перейдя предел;
И кто был прав - его земля обяжет
Молчать о том, что он за ней узрел.
Быть может, их не счесть: на всякой тризне
Свой бог встречал любого своего;
Быть может, нет совсем, и после жизни
Нас не встречает больше ничего.
