Ещё листок, ещё одна печать...
Всё толще том исписанных страниц.
Сухие факты. Некому собрать
Их в человека за мельканьем лиц.

А за углом - совсем другой декор:
Повсюду прайсы, сервис и уют,
Изящно упакованный побор,
Где новый круг за выход выдают.

Но в этом сбое логики машин
Такая искренность и светлая черта,
Как будто среди наших серых льдин
Вдруг расцвела святая простота.

Но какое же из благ
Здесь оправдывает шаг?
Раз назад уже никак -
Кто подаст мне верный знак?

«Не мудри! Шагай, но с Богом:
С Ним любое по плечу!
С Ним любооое...» - мёртвым слогом.

Понял, принял.
    Заучу...

Отмахнулся. Как по нотам,
Здесь советы раздают.
А спроси про суть, про что там -
Лишь руками разведут.

Пусть их довод с правдой схожий
И уверенность несёт,
Шаг порожний - с виду Божий -
Кто ж подмену разберёт?

Убеждать себя - бесспорно -
Тоже нужно, чтоб шагнуть.
Только как в борьбе упорной
Эту грань не перегнуть?

Ни подсказки, ни ответа.
Никакой не подан знак.
Лишь вперёд, не видя света, -
В тишину.
    На ощупь...
        Шаг.

Знаю: корабль не сядет - не станет крыша
    пристанью для него;
в лампе - стекло и накал, и в горящей нише
    нет никого.

Знаю: у звёзд - лишь тончайший слой позолоты,
    дальше - гранит.
Свет в объективе - не тайна, одни расчёты,
    ввысь не манит.

Знаю... и этот закат догорит, тягучий,
    чуда не жди:
завтра циклон - горизонт задёрнется тучей,
    снова дожди.

Я и сейчас хочу - как никогда - на крышу:
    ждать корабли.
Только пудовые знания тянут ниже -
    к центру земли.

Зажат в глухую клеть, где правит плоть одна,
И духу этот плен познать дано до дна.
Тебя любя, сквозь боль, не в силах я вместить:
Зачем любви Твоей - бедою приходить?

И снова душит жар, сдаёт усталый ум,
И рвётся стон: «Избавь!» - из плена тяжких дум.
Но вдруг смолкаю я. Без этих жгучих мук
Моё «люблю» Тебе - пустой, бесплотный звук?

Но эту боль и гнёт кладёт Твоя рука.
Любимая ладонь безжалостно тяжка.
И ум мой сокрушён, и мыслей не собрать:
Как Ты, любя, разишь, - я не могу принять.

А может, мой укор - от неуменья зреть,
Что верность только здесь и учится терпеть?
Моё «люблю» в тени не понесло труда,
Твоей любви не вняв, зовёт её: «Беда»...

Всё то, чего лишён - Ты отнял, просто взял.
А всё, что нынче есть, Ты Сам когда-то дал.
Одной рукой болезнь Ты в эту грудь послал,
Другой?.. Нет: той же, той! - в страданье утешал.

Как в лихорадке сын, не размыкая глаз,
Ладонь отца узнав, стихает всякий раз, -
Я смысла не постиг, не видел и лица,
Но сердцем узнаю саму ладонь Отца.

Отдёрнуться, спастись, бежать скорее прочь -
Вся плоть моя кричит, не в силах превозмочь.
Но как теперь свою из пламени отнять,
Когда её Твоя накрыла, чтоб обнять?..

Я лишь одно заметил: не стучался
За столько лет ко мне никто из них;
Ни голосом, ни знаком не пытался
Переманить меня в ряды своих.

Возможно, звать к себе - не их манера,
И подлинное - то, что не кричит?
Мой тоже не кричал (на то и вера):
Он подошёл однажды - и стучит.

Всё это не в укор и не для спора -
Я ничего не думаю решить.
Но в тишине вселенского простора
Один негромкий стук даёт мне жить.

Мы ЭТИМ были. Тяжестью ветвей.
Иссушенной корой. Глухой землёю...
Живым дыханьем первобытных дней,
Сокрытым здесь, под толщей вековою.

Сквозь тихий скрип, наитием ведом,
Ты помнишь этот вход, укрытый тьмою.
А может, нет? И древний бурелом
Всегда стоял нетронутой стеною?

Рванёшься внутрь - и оборвётся шаг.
Нутро не вспомнит древнего движенья.
Ты чуешь вход сквозь непроглядный мрак,
Не находя в себе же продолженья.

Мы ЭТИМ были... МЫ ЖЕ ЭТИМ БЫЛИ!
И тянет внутрь. И ты уверен: здесь -
Незримый вход. Но под покровом пыли
Стоит сплошной, непроходимый лес.

Он только лес. Сплетение ветвей.
Глухая тьма под мёртвою листвою.
Но этот зов, что языка древней,
Невытравим. И вход перед тобою:

Там, где времён стирается черта,
Где не найти ни троп, ни поворота,
Сквозь пыль ветвей проступит темнота -
Забытые, заросшие ворота...